[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Логотип «РосКосмоНедра».

Желудок провернулся, как барабан револьвера. Я сглотнул.

— Шеф, — голос Евы в голове. Испуганный шёпот ИИ, которая научилась бояться и теперь жалела об этом. — Биометрический пинг. Вот он. Идёт прямо отсюда, из этих коконов. Они спят, шеф. Все. Глубокий анабиоз, минимальная мозговая активность. Но мы только что вошли в их спальню. И если хоть один из них проснётся…

Она не закончила. Не нужно было.

Я медленно поднял левый кулак. Жест, который не требует перевода ни на одном языке. Стоп. Не стрелять. Ни звука.

Фид увидел. Палец на спусковой скобе окаменел. Дюк увидел. Широкие ноздри раздулись, но дробовик остался направлен в пол.

Мы стояли в центре гнезда. Вокруг нас, над нами, сотни спящих мутантов Пастыря мерно пульсировали в своих коконах, и красноватое свечение заливало бункер тёплым живым светом, от которого тени на стенах шевелились, как шевелятся тени в комнате, освещённой свечой.

А в дальнем конце зала, за рядами коконов, за трубами и перекрытиями, стояли бетонные резервуары с водой, без которой «Мамонт» не поедет дальше, и мы не доберёмся до «Востока-5», и Сашки…

Я опустил кулак. Посмотрел на Фида и Дюка. Кивнул вперёд. В глубину зала. Через спальню.

Фид побелел. Дюк стиснул зубы так, что желваки вздулись буграми.

Но оба сделали шаг.

Глава 11

Три жёлтых луча фонарей стояли неподвижно. Я держал ШАК направленным в пол, и конус света выхватывал из темноты мокрый бетон под ботинками, покрытый плёнкой чёрной слизи.

Я считал коконы. Стены, потолок, трубы. Гроздья, одиночные мешки, целые кластеры, в которых десятки полупрозрачных оболочек сливались в единую пульсирующую массу.

Ближайший висел в двух метрах от моего лица, прикреплённый к магистральной трубе пучком тёмных волокон. Мембрана медленно сжималась и расширялась, и с каждым расширением багровое свечение изнутри становилось ярче, проявляя скрюченный силуэт, а потом гасло, и силуэт снова тонул в мутной плёнке.

Весь бункер дышал. Медленно, синхронно, сотни коконов сжимались и расширялись в едином ритме, и этот ритм порождал звук. Тихий, влажный, похожий на то, как работает огромное лёгкое.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух в бункере двигался тёплыми волнами, и каждая несла с собой кисловатый запах, от которого слизистая носа горела, как от нашатыря.

— Частота сердцебиения минимальна, шеф. Меньше десяти ударов в минуту. Глубокий анабиоз. Они подключены к локальной сети Улья, все до единого. Спят, видят общий сон, или что у них там вместо снов. Но если хоть один испытает болевой шок или резкий всплеск адреналина, он выделит химический маркер. Феромон тревоги. И издаст звуковой сигнал. Проснутся все. Разом, — Ева повторила предупреждение.

Я опустил ствол ШАКа ниже. Медленно, по миллиметру, нашёл большим пальцем флажок предохранителя. Перевёл на полную блокировку.

Тихо. Металл не щёлкнул, потому что я придержал флажок подушечкой пальца, гася удар пружины, как гасишь вибрацию детонатора, когда извлекаешь его из гнезда. Привычка, за которую я был благодарен тридцати годам минных полей.

Случайный выстрел здесь означал одно. Смерть. Быструю, шумную, мокрую смерть в бетонной коробке, набитой сотнями тварей, которые проснутся одновременно и обнаружат в своей спальне трёх незваных гостей с фонариками.

Я повернулся к Фиду и Дюку. Медленно, чтобы сервоприводы шеи «Трактора» не скрипнули. В багровом полумраке их лица выглядели масками.

Фид бледный, с расширенными зрачками, но собранный. Губы сжаты, дыхание ровное. Дюк выглядел так, как выглядит крупный, сильный, храбрый мужчина, которого поместили в ситуацию, где его сила и храбрость не стоят ничего. Пот стекал по его вискам, несмотря на прохладу бункера, и на шее бугрились вены.

Я сжал левый кулак. Знак — «внимание».

Указательный палец к губам визора. «Ни звука».

Два пальца к глазам. Потом вниз, на ботинки. Потом на пол. «Смотреть под ноги. Идти строго след в след».

Фид кивнул. Понял меня.

Дюк тоже кивнул. Медленнее. Челюсти стиснуты так, что из-под бороды проступили линии скул. Он понял.

Я повернулся лицом к залу. Впереди лежали пятьдесят метров бетонного пола, и каждый метр был нашпигован тем, что умеет убивать сапёров. Не минами, нет. Хуже. Мусором.

Куски ржавой арматуры, торчащие из бетона скрюченными пальцами. Лужи чёрной маслянистой слизи, в которой нога проскользнёт и ботинок чавкнет с мокрым причмокиванием, достаточно громким, чтобы разбудить тут всех. Обломки пластиковых респираторов, жёлтых, потрескавшихся, похожих на выброшенные черепа. Высохшие шланги, змеящиеся по полу. Россыпь болтов и гаек вокруг разобранного насосного блока.

Минное поле. Только акустическое. Каждый предмет на полу мог издать звук, и каждый звук мог стать последним.

Я сделал первый шаг.

Перенёс вес с пятки на носок. Медленно, плавно, заставляя сервоприводы работать на минимальных токах. Обычно «Трактор» при ходьбе гудел, не громко, но заметно, утробным механическим мурлыканьем приводов, которое за эти дни стало частью моего звукового фона.

Сейчас я выкрутил мощность гидравлики до предела, и приводы не гудели. Они шелестели. Едва слышно, тише дыхания коконов, тише собственного пульса в ушах.

Ботинок опустился на бетон. Осторожно. Нежно, если слово «нежно» применимо к стопятидесятикилограммовому инженерному аватару в навесной броне.

Подошва коснулась поверхности. Вес перетёк с одной ноги на другую. Тихо. Бетон не скрипнул. Слизь не чавкнула. Арматура осталась нетронутой.

Шаг.

Второй. Обход лужи слизи слева. Она поблёскивала в свете фонаря, маслянистая, живая, и я обошёл её на расстоянии полуметра, потому что не знал, реагирует ли эта дрянь на вибрацию, как реагировала слизь в шахте. Бережёного бог бережёт. Небережёного Пастырь.

Третий. Четвёртый шаг. Переступить через шланг, лежащий поперёк пути. Поднять ногу выше, чем нужно, на три сантиметра, потому что люфтящее правое колено могло дёрнуться на разгибании, зацепить шланг и потянуть его, а шланг соединён с насосом, а насос стоит на ржавых болтах, а ржавые болты…

Цепочка. Любое минное поле это цепочка. Ты не наступаешь на мину. Ты наступаешь на камень, который лежит на проволоке, которая натянута на чеку, которая держит ударник.

Пятый шаг. Шестой.

Фид шёл за мной. Лёгкий аватар «Спринта» весил вдвое меньше моего, и разведчик двигался, как его учили: ноги ставил точно в мои следы, корпус держал низко, дыхание через нос, короткое, бесшумное.

Его тактический фонарь погашен. Он шёл в моём свете и в моей тени, и я слышал его шаги только потому, что слушал.

Дюк шёл последним. И с ним была проблема.

Штурмовой аватар тяжёлого класса, широкоплечий, с массивными наплечниками навесной брони. В обычном бою эти наплечники держали удар, который смял бы лёгкий аватар, как фольгу. Здесь они превращали Дюка в слона в посудной лавке.

Бетонный проход между свисающими коконами был рассчитан на людей в рабочих комбинезонах, не на бронированных штурмовиков, и Дюк протискивался между органическими мешками, как медведь протискивается через подлесок, отклоняя корпус то влево, то вправо, уворачиваясь от пульсирующих стенок, которые колыхались в сантиметрах от его плеч.

Пот блестел на его лице, и это было видно даже в полумраке. Крупные капли скатывались по вискам и падали на бронежилет с тихим стуком, который в моих ушах звучал как удары молотка.

Мы прошли десять метров. Двадцать. Тридцать.

Я позволил себе скосить глаза на ближайший кокон. Мембрана была полупрозрачной, и в жёлтом отсвете фонаря, отражённом от бетона, сквозь плёнку проступали детали. Силуэт внутри лежал на боку, поджав колени к груди.

Серый рабочий комбинезон разорвался на спине, и сквозь прорехи виднелась кожа, бледная, покрытая чешуйчатыми наростами, которые росли из-под эпидермиса, как грибы растут из-под коры дерева. На плече остался нагрудный шеврон. Имя и номер.